Детство и горные лыжи

- "Лыжник без лыж", - хихикали встречные ребята.
Реже подключались и взрослые, формируя примерно такое же наблюдательное предложение.
Я привыкла.
Скудное остроумие не портило общую картину мира. Все было просто чудесно.

Сейчас еще пару кварталов, за школой повернуть налево, потом через частный сектор и выход к мостику над Половинкой.
Смешное название таило в себе какую-то сказочную недосказанность. Чья половинка и куда делась вторая ее часть - это самое банальное, к чему возвращался мозг ежедневно.
Думалось о разлученных в детстве близнецах, симпатичных маленьких ручейках, из-за какой-то гидроэлектростанции потекших в разные стороны, о извержении вулкана, когда крупными валунами и шлаками безжалостно засыпало русло второй реки.
Но единственно знакомая ближайшая ГЭС находилась в часах так 6-8 полета, в сибирском Красноярске. Мы там стояли однажды с папой и смотрели на мощь железных штырей и конструкций, перегородивших реку. Помню, было жаль Енисей. Мне он казался заболевшим, каким-то ненастоящим, затравленным, что ли. Запомнился гул, дрожание под тобой и неестественность происходящего...
Это про ГЭС.
С вулканами проще.
Они здесь вокруг.

Вот сейчас, если повернуть голову на мосту налево, сразу увидишь Авачу и ее ровный, как в японских хокку, конус (почему-то всегда думалось об Аваче и соседке Коряке именно в женском роде, а вот невидимый отсюда Вилючинский был "он", парень).
Так вот, у совершенно одомашненной Авачи конус был ровный, гладкий, книзу, по бокам, расходящийся в стороны пышной юбкой, собранной в крупную плиссировку. Она казалась гладкокожей и юной, мечтательной, немного легкомысленной и нежной.
И даже ее постоянное покуривание, а окна родительской спальни как раз выходили на оба вулкана, и по утрам, всегда радостный папа звонко оглашал ситуацию за окном, а мы с братом неслись к окну убедиться, что Авача пошаливает. И само слово курит - это не поощряемое в нашем "зожевском" семействе качество, совершенно не разрушало сложившийся в детской голове фан-образ.

Я любила Авачу и несколько раз, в течение дня, старалась наткнуться на нее глазом, подмигнуть, улыбнуться.
Через сколько-то лет я поднимусь на вершину любимого вулкана - и прочувствую всем телом это ощущение жизни, горячего, бурлящего тепла под тобой, некого инферно рая. Мне тогда показалось именно так - несомненный рай, в котором тоже есть свои котлы, даже не для острастки, а просто ради самой жизни.
Батареи рая...

Коряка была мудрее, по виду старше, крупнее, массивнее, строже. Хотя, предполагаю, что по возрасту они ровесницы, но внешняя крупнотелость уже тогда переносила Коряку в разряд гран-дам.
Она мне напоминало какую-то императрицу. Не так хорошо ориентированная в царских фамилиях на тот момент, я неизменно думала о Екатерине II, как наиболее доступном архетипе сложившимся в голове советской отличницы.

Я была счастлива.
Со своими, изящно украшенными, как мне тогда казалось, палками - они узорчато отличались от иных симметричными колечками цветной, то есть синей и крайне дефицитной, красной изоленты, в куртке с зашитым-перешитым правым подмышечным боком, перевязанная бугелем - хитрым устройством, состоящем из веревки, палки и змеевидного металлического крюка, я замирала на несколько минут на середине этого небольшого мостика, смотрела на застывшие, ледяные буруны Половинки, превратившие реку в городище ледяных пещер, и улыбалась яркой, солнечной, красоте камчатской зимы.

За мосток, направо, совсем немного и вот она база.
Маленькое деревянное сооружение с гордым знаком "Горнолыжная детско-юношеская спортивная школа спортивного общества "Трудовые резервы".
Я всегда долго перекатывала на языке слово "трудовые резервы".
Мне представлялась первомайская колонна работников, уверенно шагающих по Красной площади, кричащих "ура" в том числе и потому, что за 10 тысяч километров, на Камчатке, у них в резерве есть мы, человек 40-50 ребят, умеющих слетать с гор на лыжах. Это ощущение примиряло меня с незвучностью словосочетания. Спартак или Буревестник, определенно, нравились больше.

Но до тренировки оставались считанные минуты и надо было бежать переодеваться.
Мы ходили на тренировки только с палками. Они и еще бугеля были вещами личными. Все остальное хранилось на базе.

База была маленькая. Раздевалка, тренерская и хранилище. Последнее - алтарь, святая святых, алмазный фонд или даже еще круче. Там была пара практически новых лыж Элан. Это, ну, наверное, Рембрандт местной коллекции, просто недостижимая роскошь, красота и совершенство. Наш директор, Александр Иванович Буряков, привез их из Японии, с Олимпиады в Саппоро. Его рассказами об Олимпиаде, стране, трассах, подъемниках, амуниции, всячески дорисованные картинками подсознания, штрихами, портретами и вполне материальными значками и фотографиями - мы взрывали собственное воображение, утаптывая склоны после очередного снегопада, цепляя правой подмышкой трос подъемника (металлический канат, движущийся снизу вверх, к которому нужно было подцепиться крючком бугеля, что в силу роста оказывалось возможным после первичного приклеивания к тросу и утопления его в подмышку, отсюда и хроническая рвань материи справа.)

Перед соскоком нужно было подтянуться, отцепить крючок и соскочить влево до столба с большим колесом, осуществляющим поворот троса в обратном направлении. Не зазеваться, не засмотреться на тех, кто на склоне, или на снежные сюртуки деревьев поодаль - было не всегда просто. Мы были маленькими и легкими, электрический движок лебедочной конструкции, не задумываясь приподнимал бедолагу, цепляя курткой за колесо. Тогда конструкция замирала - от щелчка ли красной кнопки или от нашего визга "стоп" на всю гору.

Как правило, с пострадавшим ничего не случалось, разве что очередной вырванный клок куртки выплевывался колесом, а условно потерпевший возвращался домой с торчащим из-под подмышки, простроченным темными нитками, серо-белым ватином, предлагая вечерний квест маме на тему кройки и шитья.

Тренировка обычно начиналась с наклонов, приседаний и махов руками и ногами.
Наш тренер, веселый, веснушчатый Борис Павлович Ватолин задавал риторический вопрос о выборе трассы. Наше слово, как правило принципиального веса не имела, но горнолыжное сообщество, микроскопическое в ранние семидесятые, тем и отличалось, что даже у малолеток формировало вкус к демократии. Это ощущение собственной непохожести было одним из главных впечатлений моего камчатского детства. Я ездила на горных лыжах и я была немного иностранкой. Рига, как порт отправки, всегда фигурировала в моих отношениях с ровесниками. У меня была другая школьная форма, другой портфель, пенал, тетрадки. У меня дома были неизвестные в этих краях продукты: плавленный сыр "Дзинтарс", зефир с шоколадной шапочкой глазури, невероятно вкусные конфеты с надписями на иностранном языке...
Но это другая история, я отвлеклась.

Мы остановились на выборе трасс.
Собственно выбор был не велик. Имелась, так называемая, первая трасса, начинающаяся/заканчивающаяся прямо тут, около базы. И еще была трасса вторая, до которой нужно было минут 5 топать, точнее горизонтально катить, сильно отталкиваясь палками по раскатанному узкому коридору среди леса. Вторая мне казалось более плавной, мягкой, лесной. Первая, особенно наверху, была скользкой, продуваемой, льдистой.

Хотя, после снегопадов, а они на Камчатке - часть обязательной зимней программы - нужно было утаптывать и ту, и другую. Когда появился первый снегоход Буран и начал за нас укатывать склон, у меня был культурный шок, сродни с пережитыми впоследствии знакомством с компьютером и автоматической стиральной машинкой.
Но пока из Буранов была только пурга, а мы становились длинной лесенкой по ширине трассы и топали наверх, совмещая более чем разминку, с работой, в будущем узнанного, ратрака.
Причем в памяти не осталось какого-то скулежа или особого нежелания. Ясно, что не сильно и хотелось топать вверх лесенкой, но чтобы протест или неподчинение - никогда. Борис Палыч хохмил, мы сопели и шли...
Так, наверное, с точки зрения психологии, и формируется характер.

Пару слов про амуницию.
Имущественное содержимое базы я уже вкратце описывала. Горные лыжи в семидесятые были практически изгоем на победном небосклоне большого советского спорта. Если мы и получали финансирование, то его размера хватало разве что на поддержание в порядке доски с надписью ДЮСШ. Все остальное или почти все строилось на энтузиазме.

Я с неимоверной благодарностью вспоминаю своих тренеров, которые за сущие копейки честно и классно делали свое дело, ухитрялись какими-то немыслимыми путями раздобыть ботинки, склеить, обрезать, подогнать то, что мы называли лыжами, ухитриться из трех потрепанных, соорудить одни работающие крепления, все это как-то состыковать, смазать и заставить работать.
Трудно даже вообразить, на чем мы начинали ездить.

Моими первыми ботинками были "Карпаты", кожаные ботинки на шнурках и обрезки от деревянных лыж с металлическими кантами того же бренда. Их образно, но весьма точно именовали гробами.
Счастье ощущений, связанных с получением "Ботас" и польских "Польспорт", - одно из очень весомых в личной коллекции радостнейших моментов жизни!
С позиций сегодняшнего мира, этот праздник сказки обладания - совсем не понятен, но тогда! Я помню в подробностях, как принесла уже хорошо обкатанные Ботасы домой, как мыла, сушила и красила лаком для ногтей каждую клипсочку, чтобы придать индивидуальность и личностность этому моему самому дорогому гаджету тех дней.

Помню появление "маркеров" со стопперами, это тоже было своего рода революцией. Когда отстегнувшаяся лыжа уже не неслась по склону атакующей торпедой, а все видевшее это должны были останавливаться и громко кричать, чтобы привлечь внимание тех, кто ниже, тех, кто находился в потенциальной зоне риска торпедирования.
Очки были "Окулы". Потом появились "Кареры".
Хотя слово "были", слишком оптимистично, чтобы быть правдой. Их выдавали, когда ты достигал определенного уровня. И степень окулярной малоизношенности, как, собственно, и всей амуниции, напрямую коррелировалась с твоими успехами на тренировках и соревнованиях.

Соревнования устраивали часто.
У себя, в Пограничном или в Петропавловске. Они к нам, или мы к ним. Такие же фанаты, как и наши, тамошние тренерские пары Галамиевых, Аграновских, Беленковых активно пробивали наш вид спорта, успехами доказывая, что горные лыжи - это реальность и игнорировать возможности, предоставляемые самой природой Камчатки - недальновидно, да и просто безнравственно!

Тренировки - каждый день. А по выходным - соревнования. Это было не просто посещение секции. Это был образ жизни.
Той не глянцевой, но искрящейся и наполненной жизни, стиль и ритм, в той или иной степени, оставшийся с нами на всю жизнь.

С наших первой и второй трассы, от смеющегося Бориса Павловича - укатил потом в сборную страны и на Олимпиаду в Калгари Сергей Петрик. Я смотрю на черно-белую фотку, где мы все на соревнованиях в Магадане. Именно тогда, на трассе скоростного, Сережа показал, что он круче всех. Это было началом большого пути.
Тогдашняя сборная Союза наполовину состояла из камчадал. Так мы начинали и пробивали своими "Полспортами" лавины недоверия, безденежья, неприятия.

Мне было лет 10, когда Александр Иванович собрал нас и рассказал, что скоро будет новая трасса. Уже выбрано и место, и намечены склоны, и, главное, все утверждено в обкомах и горкомах.
И понеслось.
В то лето я даже в любимую Ригу слетала только на месяц. У нас всех было дело. Мы с папой, братом, с ребятами и тренерами таскали срубленные ветки, очищали просеки, что-то куда-то тянули, складывали, убирали.

Вид с сопки, названной Морозной, открывался бесподобный. Перед тобой два красавца вулкана и океан. Хотелось лететь, парить, петь.
Мы ничего, конечно же, за работу не получали. Да и мыслей тогда таких не было. Мы просто строили свою трассу. Свой дом, свою базу. Мы были - команда.
Смешливый и добродушный Борис Павлович Ватолин, приколист и остряк Валерий Николаевич Понкратов, тонкий психолог и интеллигент Николай Михайлович Болоховский, светлоглазый симпатяга Михаил Дмитриевич Туравненко, все и везде пробивающий, импозантный и дипломатичный Александр Иванович Буряков...

Мы были единым организмом - тренеры, лишь на десяток лет старше воспитанников и все мы, детвора.
Помню наших ребят тех лет: Валю Сидоренко, Славу и Свету Сакулиных, Люду Ащеулову, Сережу Петрика.
Валерий Николаевич Понкратов, балагур и хохмач, обзавелся каким-то сказочным образом - японской видео камерой. Это было чудо расчудесное - мы видели себя своими глазами: свои ошибки, входы в поворот, ноги, работу коленей, рук.
Это был такой рывок!

В какой-то год из семидесятых, на старой еще базе появился батут. Помню как Борис Павлович, непрестанно обращаясь к японскому богу, отрабатывал с нами координацию, как учил правильно падать. Помню как Николай Михайлович ровно и очень по-доброму, убеждал моего младшего брата не пропускать тренировки, упорствовать, как все обязательно получится, нужно только терпение, труд и время. Сейчас, к слову, мой брат один из крутейших врачей-горнолыжников в Штатах. Все, таки да, получилось!

Помню, как звонил мне домой Александр Иванович и убеждал остаться, но я к восьмому классу уже окончательно решила, что буду врачом, и вгрызлась в химию с биологией, оставив горные лыжи лишь в качестве воскресного отдыха.

Примерно в году 75-м у нас на базе стала работать спортивный доктор. Она была довольно грузная, совсем не спортивная, но увлеченная и азартная. Мы выполняли кучу каких-то странных, мне казалось, ей самой придуманных, тестов, она их расшифровывала и объявляла нам результаты изысканий. Мне от нее досталась фраза, которую я крепко запомнила: "Горные лыжи останутся с тобой на всю жизнь".

И ведь не только горные лыжи, как таковые, а весь тот векторный набор, усвоенный от крепких, сильных, доброжелательных мужчин, с их умением оставаться преданными выбранному делу, идти вопреки, любить детей, природу, горы, уметь учить не только спорту, но и жизни, этот кодекс качеств Человека, действительно остался со мной на всю жизнь.
И я благодарна судьбе, папе и моим тренерам за весь этот сплав характера, любви, искренности и горных лыж.

Мне под шестьдесят, я врач кардиолог, бабушка, путешественник и, конечно, горнолыжник.
Мне посчастливилось объехать очень много стран, побывать на очень разных склонах очень разных гор. Я наблюдала за пингвинами в Патагонии и топала по пустыне Атакама, несколько раз за рулем перекатывала через Анды и кланялась Фудзияме, топтала белые поля солончаков на границе Аргентины и Боливии, ломала ребра в Индонезии и видела птицу Киви в Новой Зеландии, мокла в гейзерах Исландии и гоняла по трассам Юты и Вермонта, поднималась на горы в Китае и Чили и трогала камни Мачу-Пикчу. Исколесила и исходила по много раз города и тропы Европы, видела северное сияние за полярным кругом, нюхала гортензии на Азорах и кормила обезьян Гибралтара...

Но где бы я не была, я всегда с благоговением вспоминаю самую фантастическую и самую красивую землю на этой планете, любимую Камчатку и захватывающий дух вид на вулканы и океан с вершины горы Морозной.
Вид с точки начала тех самых трасс, которые когда-то мы расчищали и строили сами. И гипотетически, и воистину.
Цените то, что имеете!

Автор: Елена Шафро (Doctor-ski)